"... Я думал, что он уже не выступает. Я никогда его прежде не видел. Стихов его не читал.

Знал о нем только, что он когда-то показывал блестящий поэтический результат. На корпус опережая всех. Но потом по каким-то причинам сошел с дистанции.

И более на нее не вышел. А стоял как-то отчасти «воплощенной укоризною», отчасти неким провожающим на обочине, махая рукой проходящим войскам. Прошел оркестр Бродского. Прошел Кушнер, бодрый спортсмен, со свистком, с разрисованным шашечками мячом, – капитан футбольной команды, набранной из призраков серебряного века. Бодро вприпрыжку пробежал, со старой футуристической скрипкой былинный Соснора.
Теперь вот другое поколение идет. А Горбовский все стоит там, где стоял.

Он пожилой уже человек.

Начал выступление с того, что сказал: сегодня я трезвый.

Стихи его просты весомы грубы зримы. Не нарочиты.

Первым он прочитал стихотворение 59 г. Там были такие слова: «ругался в бога, потому что бог – скряга и еврей… месяц голой попою трется о немытое стекло». - Чуть позже Горбовский выразил свое отношение: «я замечаю, что с годами я делался добрее – в юности же писал стихи хулиганские».

----------------------------------------

Два три стиха и сразу ясность – достойная плотность материала, приметы реальности вплетены в нее как изумрудины. Комбинация сказуемых и существительных гармонична. Отношение к действительности без вкрадчивых и контрабандных филологических посредников. Он пишет о том, что видел, чувствовал, пережил. Ухватистость слога, предметы мелькают с достаточной частотой.

Уличный реализм.

Некий двойной стандарт, в том смысле, что на слух стихи проваливаются в омут сознания с мощным бульком, но при чтении с листа и по сегодняшним меркам покажутся, скорее всего, простоватыми.

Иной раз образы общей эксплуатации. - «В городе темно, но одно окно все-таки горит».

Ну, да, метафизическое дыхание поддерживается порою аппаратом вульгарного реализма.

Пульсация небесных бездн, которая должна бы биться в стихах как шальная молния, спокойна, порою обращается в «тонкую красную линию».

Вдохновение с прикусом.

Горбовский прочитал большую поэму о Пушкинской улице (сам долго жил в доме №2).

«Синь кальсонная скользит из-под штанов», дед пенсионер под подушкой хранит револьвер, чугунный идол как бы в колпаке, любовь-морковь, какая-то странная атмосфера свадьбы, будто из «Скверного анекдота» – с достоевщинкой.

---------------------------

На пятой минуте чтения Антипенко, решив, что пора ему уже как-то обозначить суть театра и его директора, ворвался в зал, и обратился к Горбовскому с какими-то конспирологическими вопросами: Говорят, Вас отговаривали от этого выступления?

Говорят, выходит ваше собрание сочинений? Сколько уже томов? ...

Горбовский не смущался, но отвечал неохотно.

Один из его сборников советская власть рассыпала. Некий Зоил тиснул о нем статейку, где основным доказательством злокозненности был тезис: в Горбовском сидит рыжий демон».

Я спросил: какой рыжий, Бродский что ли? - Ну, Бродского тогда еще не было.

Антипенко крикнул: Чубайс, это о Чубайсе. В зале засмеялись.

………………….

- Я Ахматовой стихи носил. Она мне сказала, «а почему вы пишите про «ботинки» – это ведь иностранное слово, а вы славянофил, вам такие слова (ботфорты и пр.) употреблять нельзя. Что ж мне лапти вставлять, про ботинки не писать. Да Ахматова, конечно, ну у нее много хорошего… стихов куча… хороших…»

– А понравились ей ваши стихи?

– Вообще-то не очень, она как-то фыркнула, тем более что мне ей приходилось стихи кричать, она уже глухая была. Тогда все такое усложненное входило… а у меня стихи грубоватые. В авангардизм я ни кусочка души не вложил.

…………………………………….

Нижеследующему зал зааплодировал.

– В кремле как прежде сатана/ в газетах байки или басни/ какая страшная страна/ хотя и нет ее прекрасней.// Как черный снег вокруг Кремля/ витают господа удачи/ какая нищая земля/ хотя и нет ее богаче// Являли ад, сулили рай/ плевались за ее порогом/ как безнадежен этот край/ хотя и не оставлен богом.

– Что за странная страна/ не поймешь какая/ выпил – власть была одна/ закусил – другая.

«С Ахматовой с Бродским сидели, как боги/ друг другу легко и светло улыбались/ хотя и сквозь слезы и что же в итоге:/ …стихи полетели как птицы на свалку».

…………………………………………………………………………………….

О Бродском: Певучий как дьячок жил возле церкви трезвый сплошь…

– А вообще-то по науке я не шизик, а урод.

– Писать, а не бубнить. Без юмора стихов не мыслю.

……………………………………………………………………………………………..

Вдруг раздался вопль. Кричал Антипенко.

– «Надо закрыть окно!!!» Горбовский вздрогнул, наверное, подумав, что это ему Антипенко приказывает закрыть окно. Но Антипенко приказывал кому-то другому.

---------------------

Горбовский устал. Пора было завершать.

Но Антипенко-то помнит что мы в театре. Он вдруг подскочил к парню (соломенные волосы, красная алая рубаха), сидевшему в первом ряду на крайнем стуле. И сказал: ты связан с прессой? (Причем интонация была скорее утвердительная нежели вопросительная) Парень впал в замешательство, он не ожидал атаки, возможно, его связь с прессой не простиралась до того, чтоб когда-нибудь столкнуться на почве этой связи с монстром режиссуры.

– Ну, я…

– Так! – Встань!

Парень встал. Антипенко схватил стул. С громким стуком водрузил его на сцену, и возопил.

– Ты будешь корреспондент, иди, бери у Горбовского интервью. - А мы посмотрим.

Но Горбовский интервью давать не захотел. Прекрасный этюд сорвался. В принципе жаль. ..."